В больничке

1. "Среди ночи проснусь..."
2. Рассказ первого больного
3. Рассказ второго больного
4. Рассказ третьего больного
5. Дневник, обнаруженный у четвёртого больного
6. Возмущение пятого больного
7. Сны шестого больного, записанные карандошом на стене
8. Эпилог
9. Весна. Delirium tremens
10. Осень. Рак
11. Весна. Туберкулёз
12. Жизнь

---

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                Рассказ первого больного,

         очень задумчивого

 

Когда-то, помню, был я очень молод

Давно, конечно... много лет назад,

Дурацкий смех, передний зуб расколот

И взгляд... совсем другой, поверьте, взгляд...

 

И было всё во много раз теплее,

Светлее как-то было всё кругом,

В саду деревья были зеленее,

Вино пьянее было за углом.

 

И помню море... Очень много моря,

И тёплых волн дрожащий тихий плеск,

Отсутствие какого-либо горя,

Восторг и неожиданностей блеск.

 

Ещё вот помню радость от событий,

Каких – неважно, но большую радость,

И гордость первых половых открытий,

Порочных дел таинственную сладость,

 

Все девочки – с красивыми ногами,

Их губы – яд и руки их – змея,

Все мальчики – с безумными глазами –

Готовые на всё мои друзья.

 

Потом вдруг всё куда-то подевалось,

Как будто где-то тихо растворилось,

Серьгой в ведре помоев затерялось,

И как-то резко, грубо изменилось.

 

Однако, нет! Ведь всё осталось прежним,

И тот же сад и, вроде, то же море,

Лишь только я стал робким и прилежным, -

Я повзрослел. Кошмар, какое горе!

 

И мне казалось всё теперь тревожней,

И жить я стал скромей и бережливей,

Казалось, стал умней и осторожней,

На самом деле просто стал трусливей.

 

Я стал бояться холода и ночи,

Я перестал почти что улыбаться,

И я всегда старался что есть мочи

Каким-то слишком умным показаться.

 

Боялся смерти родственников близких,

Тюрьмы боялся и ночного грома,

И потолков в потёмках слишком низких,

И хулиганов из другого дома.

 

Ведь жизнь страшна, проблем ужасных столько...

Едва забыл – и сразу в лоб бутылкой,

Как в гололёд: задумаешься только, -

Нога вперёд, а ты – об лёд затылком.

 

Я не смеялся больше, нет, поверьте,

Вдруг, думал, нищим стану, инвалидом,

И я боялся, что проблемы эти

Я встречу с глупым и весёлым видом,

 

В моих мозгах сгущались злые тучи

Диковинного страха и маразма.

Весь мир таким холодным стал и скучным,

Как после пережитого оргазма,

 

Ничто меня не радовало больше,

Ничто меня не ждало впереди,

Я не способен стал влюбляться по уши,

И сердце слабо булькало в груди.

 

Потом мне вдруг бояться надоело,

И вот тогда я стал совсем спокойным:

Идите к чёрту! Вам-то что за дело?

Я тих и скромен и веду достойно

 

Себя всегда. Но только отойдите,

Я не хочу вас видеть или слышать,

Одна лишь просьба: только не шумите,

Ходите тихо как коты по крыше.

 

Вот так и жил. И был доволен даже –

Ни жутких снов, ни приступов удушья,

Пропал мой страх, и вот взамен пропажи

Во мне росло большое равнодушье.

 

Я не имел потребности в общеньи,

Бежал от тех, кто говорит не в меру,

Я б смог прожить десяток лет в пещере

Совсем один. Но где найти пещеру?

 

И я тогда пожарником работал,

Спокойно так... особо не вертелся,

И вот однажды, кажется в субботу,

Высотный дом какой-то загорелся.

 

Скорей туда... над домом словно туча...

Повсюду крик, пожар огнями дышит,

А там, вверху, людей осталась куча,

Они толпятся в окнах и на крыше,

 

В дыму горячем полузадохнувшись.

И всё так страшно, дико и визгливо,

И я тогда, спиною повернувшись,

Пошёл домой пешком неторопливо...

 

И тишина... И всё... Какое лето!

Лишь воробьи чирикают нестройно...

В киоске взял спортивную газету,

Жена открыла, я вошёл спокойно,

 

В комбинезоне... жаль, что без брандспойта,

И сел смотреть тихонько телевизор,

Концерт там был, по-моему, какой-то,

А через час – сирену слышу снизу...

 

С тех пор лежу вот в этой психбольнице,

Совсем спокойный, может даже слишком,

В саду поют невидимые птицы,

Жена приносит яблоки и книжки.

 

Доволен всем – кроватью и обедом,

Смотрю на ноги санитарки Нади,

Порой играю в шахматы с соседом,

Он буйный псих и очень милый дядя.

 

Ему всегда проигрывать неловко

И он, когда терпение теряет,

Кричит и рушит шахмат расстановку

И горсть фигур мне в голову швыряет.

 

Конечно, буйный... это сразу видно,

Но с ним врачи обходятся чудесно,

Врачам с ним спорить даже как-то стыдно,

Ведь раньше он хирургом был известным.

 

И вот тогда-то ЭТО и случилось:

Он на одной из операций, с криком,

Когда вдруг что-то там не получилось,

Всего больного скальпелем потыкал,

 

Двух медсестёр ещё и ассистента,

Короче, был немного невменяем,

И вот с того забавного момента

Теперь мы вместе в шахматы играем.

 

 

 

 

 

         Рассказ третьего больного

 

Ну да... с чего всё это началось-то?

Ведь я ж всегда спокоен и послушен!

А тут не знаю... в общем, это просто:

Я был всегда к гробам не равнодушен.

 

Гробы ведь лучше мебели, пожалуй...

Положишь там подушечку на вате,

Пуховую перину, одеяло...

И можно спать не хуже, чем в кровати!

 

...Гробы чисты... в них нет дурной заразы,

Их не сдают кому-нибудь в аренду,

Гробы идут сугубо по заказу,

К тому же никакого «сэкондхэнда».

 

Так вот, купил я гроб себе в квартиру,

Хороший гроб такой, размеров средних...

Бросал башку, тяжёлую как гиря,

И спал без задних ног и без передних!

 

А то с кровати я частенько падал

И бился головой о половицы,

Жена ещё кричит под боком, падла,

Когда ей «откровение» приснится.

 

А гроб – он ведь совсем другое дело,

И кто его придумать умудрился?

В него ложишься радостно и смело,

А утром – словно заново родился!

 

И вот однажды, помню, как-то ночью

Приполз чуть-чуть весёлый с дня рожденья,

Жена уже спала, я помню точно...

Короче, никакого уваженья!

 

Устал тогда я, знаете, мертвецки,

Попраздновали мы тогда изрядно...

И вот, не в состоянии раздеться,

Я рухнул в гроб в котюмчике нарядном.

 

В ушах гудело ласково и жирно,

В глазах обломок радуги светился,

И лёжа на спине по стойке смирно

Я камнем в сон глубокий провалился.

 

Жена ж моя с восходом солнца встала,

Но я не слышал этого, конечно,

Она в командировку уезжала,

(Её по службе двигали успешно.)

 

Сожрала, как обычно два пирожных,

Ещё, наверно, кофе запивала,

И чтобы не храпел я как сапожник,

Косынкою мне челюсть подвязала.

 

И бросив второпях свои объедки

Схватила чемодан и убежала,

Ключи ещё оставила соседке,

Чтоб та цветы почаще поливала,

 

Которые на тумбе у кровати

В горшке своём таращатся напрасно...

Я б тоже мог, конечно, поливать их,

Но на меня надеяться опасно.

 

Опасно, да... ведь был ужасный случай,

Жена однажды в отпуск укатила,

Тогда у нас цветов стояла куча,

Она их специально разводила,

 

Они на подоконниках толпились

В больших горшках и маленьких горшочках,

В подвале удобрения хранились

В больших мешках и маленьких мешочках.

 

И вот тогда я вышел прогуляться

И возвратился через две недели,

Смотрю – моим цветам кошмары снятся,

Осунулись и как-то потускнели.

 

И лишь один цветок не изменился,

Казалось, даже стал ещё свежее,

Блестел зелёным соком свежих листьев,

Горел как помидор в оранжерее.

 

С тех пор я поливал его послушно

Обильно, регулярно и на совесть,

Цветок торчал, от гордости распухший,

Другие просто превратились в хворост.

 

А ОН сиял как солнце в тёмной чаще!

Но с ужасом я как-то обнаружил,

Что мой цветок совсем не настоящий,

И, главное, что я ему не нужен.

 

Он был папье-машёвым привиденьем,

Бесчувственным как звёзды вдалеке,

Как чучело совы и объясненье

В любви на иностранном языке.

 

А я, довольный им и сам собою,

Старался как дурак самозабвенно,

Сражён его дешёвой красотою...

А все живые сдохли постепенно!

 

Так вот... едва супруга исчезает,

Соседка тут как тут и с сигаретой,

Ей муж вообще курить не разрешает

И пиздит с удовольствием за это.

 

Зашла и сразу видит – что прелесть!

Лежу в гробу – мертвее не бывает,

Костюмчик там... подвязанная челюсть,

По лбу две мухи жирные гуляют.

 

А я-то спал и ничего не ведал,

Едва дышал и белый весь с похмелья,

А через час узнали все соседи,

Что, мол, вчера внезапно околел я.

 

Когда я встал – не помню, врать не буду,

Но сразу в нос ударил запах хвои,

Гляжу – венки расставлены повсюду,

И зеркало закрыто простынёю.

 

И тут внезапно всё мне стало ясно,

Как будто мозг пронзило страшным светом!

Я крикнул: «Эй, не радуйтесь напрасно,

Я жив!» – молчанье было мне ответом.

 

Поднялся несмотря на боль и вялость,

Сорвал с башки дурацкую косынку,

В квартире никого не оказалось,

Должно быть все готовились к поминкам.

 

Потом мне захотелось подкрепиться...

На кухне лишь посуды грязный ворох...

Нашёл немного хлеба и горчицы

И миску перезрелых помидоров.

 

Поел немного – сразу легче стало,

И даже как-то весело немножко,

Весна по тёплой улице гуляла,

И ветки клён засовывал в окошко.

 

Вдруг слышу, ключ в замке закопошился,

И я уж было крикнул: «Заходите!»,

Но в тот же миг вдруг новый план родился,

И я подумал: «Нет уж, погодите!

 

Не каждому ж такое удаётся

Участвовать в своём же погребеньи,

Когда ж ещё такое доведётся!» -

И в гроб улёгся в прежнем положеньи.

 

Косынкою опять же подвязался,

В косынке ведь удобней, как ни странно:

Затылком так... к подушечке прижался,

И челюсть не шевелится спонтанно.

 

А в дверь ввалились радостно соседи

И сразу расползлись по всей квартире,

Струились оживлённые беседы,

Вода журчала весело в сортире,

 

Соседки всё посудою гремели,

Готовились справлять мои поминки,

На гроб со мной почти что не глядели,

Продукты доставали из корзинки.

 

Жене послали телеграмму срочно:

«Скончался муж скорее приезжайте»,

А эта дура позвонила с почты,

Сказала, без меня, мол, закопайте.

 

Попа ещё зачем-то раздобыли,

И он меня отпел по всем законам,

Потом исчез, как только заплатили,

Степенно причастившись самогоном.

 

А гости закурили на досуге,

Вдруг слышу, кто-то в дверь трезвонит вновь, -

Припёрлись мои бывшие подруги,

Все три – Надежда, Вера и Любовь.

 

Потом, конечно, музычку включили,

Задвигали ритмично потрохами,

Мужчины белый танец объявили,

От женщин пахло потом и духами,

 

Я чувствовал их взмыленную кожу,

Когда у гроба хоровод водили,

Шампанское плевало мне на рожу,

Пятно ещё на брюки посадили!

 

Любовь в углу с соседом обнималась

И жадно бутербродами давилась,

Надежда вдруг куда-то подевалась,

А Вера как-то страшно изменилась.

 

Потом пошли на кладбище, к могиле,

И каждый в речи пламенной раздулся,

Такого обо мне наговорили,

Ещё б чуть-чуть – в гробу б перевернулся!

 

И вот уж слышу, чьи-то пасти с жаром

Запили водку шумными глотками,

Могильщики, вздыхая перегаром,

Полезли в сапоги за молотками...

 

А я вскочил как чёрт из табакерки

И крикнул страшно: «Приведите Вия!»

Смотрю, все эти Любки, Надьки, Верки,

Соседи, блядь, и бабы их тупые

 

Давай бежать крича и спотыкаясь

По всем кустам, тропинкам и могилам,

Подошвами безжалостно впиваясь

Друг другу в спины, вот так смеху было!

 

А я их убивал глазами злыми,

В затылки им ругательства плевал,

Швырял в них помидорами гнилыми,

Которые в карманы насовал!

 

Потом устал... башка противно ныла...

Куда ж теперь податься, в самом деле?

Внизу меня ждала моя могила,

А там, вверху, трамваи тарахтели.

 

И на трамвае я поехал в город,

Пугая всех улыбкой нездоровой,

В одном кафе залил слегка за ворот

И пребывал в гармонии суровой.

 

Сожрал большой «Пломбир» с двумя вафлями,

Нашёл на тротуаре сигарету

И на скамье, забрызганной соплями,

Читал из урны взятую газету.

 

Когда вдруг вижу – батюшка, тот самый,

Который отпевал меня недавно,

Под ветром ряса вздулась парусами,

Ну надо же... Вот, думаю, забавно!

 

А батюшка на всех взирает хмуро,

Как смотрят индюки на мелких уток...

А я-то ведь весёлый по натуре

И мастер остроумных всяких шуток.

 

Пошёл за ним в единственном стремленьи

Развлечь его каким-то анекдотом,

Поднять ему немного настроенье...

Да вот хотя бы в ухо «пукнуть ротом».

 

Так вот, заходит он в подъезд вонючий,

А я внизу стою под дверью ржавой

И слушаю, куда ж пойдёт, голубчик...

Ага... этаж четвёртый, дверь направо!

 

Взобрался я по лестнице пожарной,

Как шимпанзе, сбежавшая из клетки,

Оттуда вид мерещится шикарный:

Две лужи, доминошники в беседке,

 

Помойка там, площадка с детворою...

Ну да, а в том окне, под образами,

Две тётеньки в заляпанных едою

Одеждах и с такими же глазами

 

Затеяли дитё крестить немножко...

Вода святая плещется в ушате!

А я тук-тук тихонько так в окошко

И начал улыбаться диковато.

 

Тут батюшка как рухнет на колени,

Кричит, шипит, закатывает очи,

В паркеты лбом молотит как поленом

И крестится наотмашь что есть мочи.

 

А тётки как увидели такое,

Давай кричать молитвы вдохновенно!

По комнате барахтаются, воют,

И карапуз укакался мгновенно.

 

...Милиция примчалась, санитары!

Одели вот... смирительное платье...

Сижу теперь как псих какой-то старый.

А батюшка лежит в другой палате,

 

С ума сошёл – не выдержали нервы...

Вот так воскрес из мёртвых я однажды!

Но я уже, по-моему, не первый...

Да ладно, это в общем, и не важно,

 

Зато меня всё время навещают

То Верочка, то Наденька, то Любка!

Без них никак нельзя, уж я-то знаю!

У них ведь ноги тёплые под юбкой,

 

Которым я прощу любую гадость

За право быть задушенным однажды.

А женщины ведь лучше, чем мужчины...

Конечно, твари, но немного лучше...

                                               

 

 

 

 

             Эпилог

 

В кустах черёмухи в гуденьи мух и пчёл

Лежало тело молодого психиатра.

Его убил его любимый пациент,

Сопротивлявшийся сеансам терапии.

 

Он поджидал его за деревом большим

С тупой отвёрткой в продырявленном кармане...

В смешном портфельчике, упавшем на траву,

Лежать остались райхофрейдовские трупы.

 

 

 

 

                               Жизнь

 

Постельный режим, наркотиков – ноль,

Врачи запретили мне пить алкоголь.

 

Мне семьдесят пять, урод и кастрат,

Зачем я не умер лет двадцать назад?

 

В катетере тихо крадётся моча,

Противен медсёстрам и даже врачам.

 

Весь мой организм – вонючая слизь,

Нет радостей жизни, есть только ЖИЗНЬ.